bddeb19a

Герман Юрий - Дорогой Мой Человек 2



ЮРИЙ ГЕРМАН
ДОРОГОЙ МОЙ ЧЕЛОВЕК
ДОРОГОЙ МОЙ ЧЕЛОВЕК – 2
Аннотация
Романа известного советского писателя Ю. П. Германа (1910 — 1967) о работе врачахирурга Владимира Устименко в партизанском отряде, а затем во фронтовом госпитале в годы Великой Отечественной войны.
Я не стану воздавать хвалу боязливо таящейся добродетели, ничем себя не проявляющей и не подающей признаков жизни, добродетели, которая никогда не делает вылазок, чтобы встретиться лицом к лицу с противником, и которая постыдно бежит от состязания, когда лавровый венок завоевывается среди зноя и пыли.
Джон Мильтон
Кто болеет за дело, тот должен уметь за него бороться, иначе ему вообще незачем браться за какоелибо дело.
Иоганн Вольфганг Гете
Глава первая
ПОЕЗД ИДЕТ НА ЗАПАД
Международный экспресс тронулся медленно, как и полагается поездам этой наивысшей категории, и оба иностранных дипломата сразу же, каждый в свою сторону, раздернули шелковые бризбизы на зеркальном окне вагонресторана. Устименко прищурился и всмотрелся еще внимательнее в этих спортивных маленьких, жилистых, надменных людей — в черных вечерних костюмах, в очках, с сигарками, с перстнями на пальцах.

Они его не замечали, с жадностью глядели на безмолвный, необозримый простор и покой там, в степях, над которыми в черном осеннем небе плыла полная луна. Что они надеялись увидеть, переехав границу? Пожары?

Войну? Немецкие танки?
На кухне за Володиной спиной повара тяпками отбивали мясо, вкусно пахло жареным луком, буфетчица на подносе понесла запотевшие бутылки русского «Жигулевского» пива. Был час ужина, за соседним столиком брюхатый американский журналист толстыми пальцами чистил апельсин, его военные «прогнозы» почтительно слушали очкастые, с зализанными волосами, похожие, словно близнецы, дипломаты.
— Сволочь! — сказал Володя.
— Что он говорит? — спросил ТодЖин.
— Сволочь! — повторил Устименко. — Фашист!
Дипломаты закивали головами, заулыбались. Знаменитый американский обозревательжурналист пошутил. «Эта шутка уже летит по радиотелефону в мою газету», — пояснил он своим собеседникам и бросил в рот — щелчком дольку апельсина.

Рот у него был огромный, как у лягушки, — от уха до уха. И им всем троим было очень весело, но еще веселее им стало за коньяком.
— Надо иметь спокойствие! — сказал ТодЖин, с состраданием глядя на Устименку. — Надо забирать себя в руки, так, да.
Наконец подошел официант, порекомендовал Володе и ТодЖину «осетринку помонастырски» или «бараньи отбивные». Устименко перелистывал меню, официант, сияя пробором, ждал — строгий ТодЖин с его неподвижным лицом представлялся официанту важным и богатым восточным иностранцем.
— Бутылку пива и бефстроганов, — сказал Володя.
— Для меня каша и чай, — добавил ТодЖин. — Так, да.
— Идите к черту, ТодЖин, — рассердился Устименко. — У меня же уйма денег.
ТодЖин повторил сухо:
— Каша и чай.
Официант вздернул брови, сделал скорбное лицо и ушел. Американский обозреватель налил коньяку в нарзан, пополоскал этой смесью рот и набил трубку черным табаком.

К ним к троим подошел еще джентльмен — словно вылез не из соседнего вагона, а из собрания сочинений Чарлза Диккенса лопоухий, подслеповатый, с утиным носом и ротиком куриной гузкой. Вот емуто — этому клетчатополосатому — и сказал журналист ту фразу, от которой Володя даже похолодел.
— Не надо! — попросил ТодЖин и стиснул своей холодной рукой Володино запястье. — Это не помогает, так, да…
Но Володя не слышал ТодЖина, вернее, слышал, но ему было не до благоразумия. И, поднявшись з



Назад