bddeb19a

Герман Юрий - Один Год



ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ ГЕРМАН
ОДИН ГОД
Роман Юрия Германа «Один год» принадлежит к лучшим страницам прозы писателя. Он рассказывает о трудной работе сотрудников уголовного розыска. В центре романа – следователь Лапшин, бывший чекист, человек, твердо избравший свою позицию в жизни, умеющий видеть в своей работе частицу большого дела народа.
С утра до вечера
Окошкин
За завтраком, по обыкновению, Окошкин рассказывал истории, которыми его начинял начальник музея Грубник – ходячая летопись всех уголовных происшествий во всем мире.
– Вот еще тоже ничего себе фрукт был, аферист класса «экстра», – говорил Вася, засовывая в рот непомерно большой кусок хлеба с маслом и тараща глаза, – некто Отто Стефан, не слышали, Иван Михайлович?
– Не слышал.
– Это после войны четырнадцатого года случилось, после империалистической бойни, когда в Берлин, в Германию, приехала комиссия военного контроля…
– Между прочим, что Берлин в Германии – мне известно, – сказал Лапшин.
– Ну вот, – продолжал Окошкин, – вы слушайте, Иван Михайлович, это здорово интересно. Встретил комиссию прусский генерал Тюдерен, и притом в полной парадной форме. Приветствовал чин чинарем и о багаже так любезно позаботился. Багаж, конечно, пропал.

На целые миллионы.
– Про миллионы – соврал, – шурша газетой, заметил Лапшин. – Сознайся, Василий. А?
Но Окошкин захохотал и не сознался. Немецкая марка тогда ничего не стоила – вот в чем все дело. Так что по тем ценам багаж, может быть, и в миллиарды обошелся комиссии военного контроля.
– А у тебя за них душа болит, да?
– Не болит, но должны же мы знать преступное прошлое, – возразил Окошкин. – Изучать должны, анализировать.
– Ты свою квартирную кражу на Васильевском лучше бы анализировал, – посоветовал Лапшин. – Уже вроде бы третий месяц анализируешь.
Окошкин сделал оскорбленное лицо и сходил к почтовому ящику за газетой. Когда он вернулся, из репродуктора доносились тоненькие звуки музыкальной передачи для детей, Патрикеевна – домоуправительница Ивана Михайловича – сердито убирала со стола, а Лапшин делал пометки в своем «псалтыре», так в обиходе называлась его записная книжка в потрепанном клеенчатом переплете. Так как Василий Никандрович не умел долго молчать, то он почитал кое-что из газеты вслух и прокомментировал Лапшину и Патрикеевне новости:
– Ничего себе собаки! – сказал Вася. – Совсем расхамились. Чиано и Риббентроп встречаются на днях в Вене – делить Чехословакию. Видали?
– То ли еще будет, – рассеянно ответил Лапшин.
Патрикеевна с хлебницей в руке сказала зловеще:
– Катятся по наклонной плоскости, вот что!
Она любила такие выражения, но употребляла их обычно несколько загадочно.
Вася прочитал еще про дрейф «Седова», про бомбардировку Мадрида, про изгнание евреев из Германии и опять вернулся к Мюнхену.
– Крепко им товарищ Эренбург дает! – произнес Окошкин. – Наверное, Адольф здорово ругается, когда читает про себя такие выражения.
– Коричневая чума! – заметила Патрикеевна вскользь.
Лапшин посмотрел на нее снизу вверх, встал и пошел в переднюю одеваться. Окошкин поплелся за ним. Ему хотелось еще почаевничать, полистать журнал, но возражать Ивану Михайловичу было бесполезно.

Единственное, что посмел Вася, – это намекнуть насчет машины.
– Пешочком полезнее! – холодно ответил Лапшин.
– Но если положена машина и Кадников все равно ждет. Да и вообще, в вашем возрасте…
– Ты за своим возрастом следи, – посоветовал Иван Михайлович. – Тоже, «в вашем возрасте»…
– Если вы начальник и заслуженный товарищ…
– Оделся?
И они вышли



Назад